А. Г. Смирноваã

ВОСПРИЯТИЕ УГРОЗЫ В МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЯХ: В ПОИСКАХ ТЕОРЕТИЧЕСКИХ ОСНОВАНИЙ

Проблема восприятия угрозы в международных отношениях переживает «второе рождение» на рубеже столетий. Интерес к подобным исследованиям обусловлен реалиями современной мировой политики: переосмыслением понятия безопасности, появлением новых международных акторов, не существовавших ранее вызовов и опасностей. Возвращение исследователей к данному проблемному полю объясняется также и тем, что, несмотря на увеличение количества работ по проблеме восприятия угрозы в различных областях жизни человека, до настоящего времени не разработана общая теория, которая рассматривала бы фундаментальные характеристики угрозы как таковой, позволила бы понять, чтό есть угроза.

В рамках данной статьи мы попытаемся на основе анализа существующих определений угрозы, которые представлены в частных теориях и концепциях, ответить на два ключевых вопроса. Первый — насколько реальной представляется угроза, может ли она существовать независимо от субъекта, его знаний? Второй вопрос непосредственно связан с первым: если угроза существует независимо от субъекта, объективна, может ли и процесс познания также рассматриваться как объективный? Иначе говоря, может ли субъект познать угрозу корректно, так как она представлена в реальности, или он, скорее, вовлечен в процесс конструирования угрозы? Таким образом, первая задача данной статьи состоит в том, чтобы определить онтологический и эпистемологический статус угрозы. Вторая задача заключается в том, чтобы рассмотреть практическую применимость и политическую значимость выводов об онтологическом и эпистемологическом статусе угрозы для понимания отношений между государствами на арене мировой политики.

Угроза: проблема определения понятия

Посвящая данный раздел проблеме определения понятия «угроза», мы не просто стремимся соблюсти своего рода правило построения научной работы. Необходимость формулировки определения данного понятия обусловлена двумя основными причинами. Во-первых, «угроза» не является элементом исключительно научного языка и довольно часто используется в повседневном общении. Каждый из нас знает, о чем идет речь, если произносится слово «угроза». В результате оно превращается в «слово-ловушку», когда нам кажется, будто и без строгих определений, эмпирических исследований и разработки научных теорий можно проникнуть в его смысл, использовать его для объяснения действительности. Во-вторых, понятие угрозы применяется для обозначения разных явлений действительности: совершенных преступлений, войн, заболеваний, наводнений, аварий на атомных электростанциях, роста или уменьшения численности населения. В результате возникает вопрос: можно ли обозначать одним термином действия человека, которые могут причинить вред другим людям, а также стихийные бедствия и техногенные катастрофы?

Анализ существующих определений понятия угрозы дает немало оснований как для утвердительного, так и для отрицательного ответа на поставленный вопрос. С одной стороны, угроза трактуется в качестве «намерения субъекта угрозы причинить вред объекту угрозы, если последний отказывается подчиниться требованиям, предъявляемым субъектом угрозы» (Cohen, 1979, p. 4). Следуя данному определению, природные и техногенные катастрофы не могут расцениваться в качестве угроз, поскольку не содержат компонента намерения. С другой стороны, если определить угрозу в качестве «совокупности когнитивных, аффективных и поведенческих реакций субъекта, возникающих в ответ на восприятие причинения вреда» (Milburn, Watman, 1981, p. 8), то в данном случае объем понятия «угроза» увеличивается и включает любые действия акторов и события, которые расцениваются субъектом как сопряженные с потерями. В результате в качестве угроз могут рассматриваться и теракт, и авиакатастрофа, и заявление политического деятеля о намерениях пересмотреть свои отношения с союзниками. Таким образом, приведенные определения демонстрируют необходимость разработки единой теоретической основы, в рамках которой можно было бы сопоставить различные действия и события, сопряженные с потерями, причинением ущерба, и выявить особенности их познания.

Угроза: содержание понятия

Согласно «Толковому словарю русского языка», «угроза» обладает двумя значениями. Во-первых, она предполагает запугивание, обещание причинить кому-либо вред, зло. Во-вторых, угроза означает возможную опасность (Ожегов, Шведова, 2004, с. 825).

Содержание данного понятия в английском языке в целом повторяет русскоязычный вариант. Вместе с тем толковые словари английского языка содержат важные оттенки значения. Например, кроме трактовки угрозы в качестве намерения предпринять какое-либо враждебное действие, дается пояснение, что подобная декларация намерения сопряжена с причинением «боли, вреда, ущерба или другого наказания в качестве расплаты, воздаяния за что-то совершенное или несовершенное» (Brown, 1993, p. 3290). «Толковый словарь современного английского языка» дополняет данное определение угрозы, уточняя, что намерение о наказании возникает в том случае, если субъект ведет себя не так, как от него ожидают (Хорнби, 1982, с. 396). Кроме того, угроза определяется как угнетение, принуждение, причинение страданий, в том числе физических, бедственное, стесненное положение (Brown, 1993, p. 3290). Угроза также обозначает модель построения отношений в социуме, согласно которой намерение причинить вред позволяет субъекту достичь поставленных целей без открытой конфронтации.

Обобщая сказанное выше, можно выделить следующие характеристики угрозы. Первая связана с тем, что угроза представляет собой намерение, то есть действие еще не совершено и не обязательно будет совершено. Вторая характеристика состоит в том, что содержание намерения подразумевает причинение вреда непосредственно субъекту, другим субъектам или объектам материального мира, которые важны для субъекта. Иначе говоря, угроза подразумевает только потери, причинение ущерба. Вместе с тем у субъекта остается возможность выбрать между уровнем потерь. Данная возможность определяется третьей характеристикой угрозы. Намерение причинить вред формулируется как условие: если субъект ведет себя в соответствии с ожиданиями другого субъекта, то намерение последнего не будет реализовано. Таким образом, четвертая характеристика угрозы заключается в том, что в ее основе лежит возможность наказания за нежелательное поведение. Она означает, что поведение, нежелательное для субъекта угрозы, может оказаться выгодным для объекта угрозы. В этой связи пятая характеристика угрозы состоит в том, что выдвигаемые условия призваны оказать давление, поставить субъекта в стесненные обстоятельства.

Перечисленные характеристики определяют сущность угрозы как инструмента влияния: открытое выражение намерения причинить вред позволяет субъекту управлять поведением других, не прибегая к силовым методам. Кроме того, эти же характеристики дают основания для трактовки угрозы как разновидности субъект-субъектных отношений. При этом в качестве субъектов могут выступать индивиды, а также малые и большие группы. Таким образом, угроза — это разновидность субъект-субъектных отношений, посредством построения которых субъект способен достигать своих целей и управлять поведением другого субъекта, не включаясь непосредственно в конфронтацию. В качестве инструмента построения подобных отношений выступает сформулированное субъектом намерение причинить вред другому субъекту при условии невыполнения последним заведомо неприемлемых требований.

Поиск определения: сопоставляя разные виды угроз

Проблема определения понятия угрозы приобретает другой ракурс, если рассмотреть ее с точки зрения существования угроз разного вида. Самая общая классификация предполагает дифференциацию угроз, исходящих от человека (произведенные угрозы), и угроз из внешней среды (естественные угрозы, «структурные угрозы» (Milburn, Watman, 1981, p. 12)). Основная проблема, которая возникает в связи с выделением подобных видов угроз, заключается в том, что термином «угроза» обозначаются разные по своей природе явления действительности.

Ключевое отличие угроз, исходящих из внешней среды, состоит в том, что наступление природных катаклизмов подчас невозможно предотвратить, поскольку они носят характер непреднамеренных и неизбежных. В результате зачастую единственным доступным для человека средством противодействия «естественным» угрозам по-прежнему остается управление последствиями. Например, своевременное оповещение населения о возможном землетрясении позволит сократить количество пострадавших, уменьшить масштабы ущерба. Таким образом, познание естественных угроз сопряжено с оценкой возможности, нежели вероятности их наступления. Перечисленные характеристики естественных угроз позволяют сделать вывод о том, что они полностью идентичны качествам опасностей.

Угрозы, исходящие от человека, также не являются однородными по своим характеристикам. В частности, они могут быть классифицированы на преднамеренные и непреднамеренные. Классическим примером преднамеренной угрозы является ультиматум, когда субъект открыто формулирует намерение причинить вред другому субъекту в том случае, если тот не выполнит предъявленные требования. В данном случае присутствуют все основные характеристики, свойственные угрозам.

Гораздо бóльшую теоретическую и практическую значимость представляют непреднамеренные угрозы, которые могут быть направлены непосредственно против человека (авиакатастрофа по вине пилота или диспетчера), или могут влиять на его безопасность косвенно, например, посредством загрязнения окружающей среды. Одна из ключевых проблем, возникающих в связи с изучением непреднамеренных угроз, предполагает поиск ответа на вопрос: может ли отсутствие намерения причинить вред выступать в качестве достаточного основания для того, чтобы действия субъекта перестали расцениваться в качестве угрожающих? Ответ на данный вопрос представляется утвердительным. Триада «желание – убеждение – намерение» традиционно рассматривается в качестве детерминант поведения субъекта. Если желание определяет ожидаемый исход предпринятых действий, а убеждение — наиболее эффективный, с точки зрения субъекта, способ получить желаемое, то намерение формирует готовность действовать с целью достичь желаемого указанным способом. Согласно данной триаде, угроза представляет собой сформированное у субъекта намерение получить желаемый результат посредством выдвижения условий и готовности причинить вред другому субъекту. При этом данный способ действия воспринимается первым субъектом как приемлемый и эффективный в сложившихся обстоятельствах. Изменения предпочитаемого способа действия произойдут либо в силу появления новых желаний, либо — трансформации существующих убеждений. Таким образом, намерение как готовность действовать посредством выдвижения условий и причинения вреда представляет собой неотъемлемую характеристику угрозы.

Рассмотрение намерения в качестве ключевой характеристики угрозы позволяет сделать вывод, что непреднамеренное причинение вреда, строго говоря, не может быть отнесено к категории угроз. В данном случае речь может идти, скорее, о несчастных случаях, халатности, последствиях производственной деятельности, наносящих ущерб экологии. Вместе с тем сформулированное ранее определение угрозы в качестве разновидности субъект-субъектных отношений позволяет взглянуть на ситуации непреднамеренного причинения вреда с другой стороны. Даже если субъект не имел намерений причинить вред, его действия могут быть восприняты как угрожающие. Более того, субъекту подчас приписываются соответствующие намерения. В результате угроза может быть определена как результат когнитивной оценки событий субъектом (см.: Schlueter, Christ, 2005). Таким образом, подобный подход позволяет рассматривать непреднамеренное причинение вреда в качестве угроз.

Существование подобных различающихся подходов к пониманию того, что есть угроза, имеет значение не только для определения статуса действий по непреднамеренному причинению вреда. Они обусловливают постановку других, более общих, вопросов: может ли угроза рассматриваться в качестве объективной характеристики действительности? Или она, скорее, должна пониматься как результат познавательной деятельности субъекта? Ответы на поставленные вопросы сопряжены с определением онтологического и эпистемологического статуса угрозы.

Угроза: онтологический и эпистемологический статус

Анализ определений понятия «угроза», сформулированных в различных отраслях знания, позволяет трактовать угрозу как «выводное» знание. Это означает, что в реальности мы сталкиваемся не с угрозой как таковой, а с действиями субъектов, способными причинить вред жизни или здоровью людей, поставить под сомнение важные для него ценности и убеждения. Если речь идет о государстве, то могут возникать опасности для его территориальной целостности, национальных интересов, разрушения ключевых ценностей и институтов. Среди источников угроз выступают: создание новых типов вооружений, попытки приобрести ядерное оружие, приход к власти недружественных режимов и многие другие. При этом субъект приходит к выводу о существовании угрозы на основе познания фактов реальности. Иначе говоря, в реальности присутствует факт, например, увеличения численности армии сопредельного государства, роста бюджетных ассигнований в ВПК, а не «угроза» как таковая. Таким образом, сказанное позволяет определить угрозу, с одной стороны, как результат познавательной активности субъекта и, с другой стороны, как реальную ситуацию, которая складывается вследствие поведения одного субъекта, намеревающегося причинить вред другому.

Вместе с тем нельзя не отметить, что и сама по себе угроза может обретать реальность в том случае, если намерение причинить вред формулируется открыто, то есть имеет место «явная угроза» (Milburn, Watman, 1981, p. 12). В подобных случаях намерение фиксируется в документах, представлено публично перед большой аудиторией, передано посредством СМИ и т. д. В результате субъект, в отношении которого направлены угрозы, знает о намерении причинить ему вред, и вероятность того, что намерения будут поняты им неправильно, существенно снижается.

Однако враждебные намерения не всегда выражаются открыто. Подчас они лишь подразумеваются, как в случае «скрытых угроз» (Milburn, Watman, 1981, p. 12). Кроме того, существуют такие угрозы (например, применение оружия массового уничтожения), которые необходимо распознать и предотвратить, пока намерение еще не сформировано. В подобных случаях субъект вынужден ориентироваться на непрямые показатели угрозы и на основе переработки полученной информации сформулировать суждение о наличии или отсутствии намерения причинить вред. Определение сущности процесса познания угрозы как построения суждения обусловливает постановку двух вопросов. Во-первых: на какие объективные показатели может опереться субъект при конструировании суждения о наличии угрозы? Во-вторых: насколько точно субъект способен отразить, познать эти объективные показатели и сформулировать корректное суждение о наличии или отсутствии угрозы?

Угроза как составляющая объективной действительности

В числе показателей угрозы, представляющих собой часть объективной реальности, кроме намерения причинить вред, могут быть названы, во-первых, те потери, которые понесет субъект в случае реализации угрозы. Во-вторых, данным свойством наделены субъекты, включенные во взаимодействие. В-третьих, анализ «операциональных» определений, которые были сформулированы для решения практических задач в сфере оценки угрозы, позволяет назвать еще два объективных показателя: уязвимость и потенциал.

Намерение причинить вред, как было показано ранее, представляет собой ключевой компонент угрозы, определяет ее природу. Вместе с тем познание намерений, даже в случае явной угрозы, сопряжено с рядом трудностей и осуществляется в условиях неопределенности, которая обусловливает постановку проблемы достоверности угрозы. Как отмечает Т. Шеллинг, «некоторые угрозы характеризуются изначальной достоверностью, в то время как другие могут быть достоверными, но не достигать результата, или, не будучи достоверными, позволяют оказывать влияние на субъекта» (Schelling , 1966, p. 36).

Достоверность отражает убежденность субъекта в том, что ему будет причинен ущерб в случае невыполнения им требований другого субъекта, от которого исходит угроза. Как подчеркивает Дж. Гови, «в том случае если субъекты ведут себя рационально и обладают полной информацией, достоверность угрозы будет полностью определяться намерениями и возможностями субъекта, от которого исходит намерение причинить вред» (Hovi, 1998, p. 15). В подобной ситуации его действия могут быть точно просчитаны, поскольку достоверность угрозы равна либо нулю, либо единице. Однако если «взаимодействие субъектов осуществляется в условиях дефицита информации, или субъект, от которого исходят угрозы, ведет себя нерационально, тогда вероятность реализации намерения причинить вред варьирует в пределах от нуля до единицы» (Hovi, 1998, p. 15). Можно ожидать, что в подобных обстоятельствах оценка достоверности угрозы во многом зависит от субъекта познания. 

Изложенное выше позволяет сделать вывод о том, что процесс познания намерений может принимать как характер корректного отражения объективной действительности, так и конструирования реальности. Подобный процесс, например, может иметь место в тех случаях, когда субъект пытается предвосхитить формирование враждебных намерений в свой адрес. Информация, служащая основанием для предвосхищения, приобретается субъектом в процессе накопления опыта в различных ситуациях и хранится в долговременной памяти в виде эталонов восприятия: стереотипов, прототипов, когнитивных схем. Иногда основанием для конструирования намерений выступает просто политическая конъюнктура. В подобном случае характеристиками угрозы наделяются ситуации или действия субъекта, которые изначально не представляют объективной опасности.

Наступательный потенциал, наличие ресурсов для возможного причинения ущерба рассматривается в качестве основной составляющей угрозы наряду с намерением причинить вред. Существует ряд подходов к измерению потенциала субъекта, от которого исходит угроза. Например, Н. Алкок и А. Дж. Ньюком на основе проведенного эмпирического исследования приходят к выводу, что если государства не воевали друг с другом в последние годы, то оценка их могущества зависит от величины валового национального продукта или уровня военных расходов. Однако, если государства находятся в состоянии войны, оценки потенциала будут зависеть от показателей военных расходов (Alcock, Newcombe, 1970). Вместе с тем, как показывает практика, критерий военных расходов не позволяет с точностью определить расстановку сил на международной арене. Феномен асимметричной угрозы — тому свидетельство. По данной причине исследователи все чаще используют понятие «воспринятое могущество» и указывают на ошибки, которые возникают в процессе оценки потенциала вероятного противника.

Так, А. Фридберг подчеркивает, что обладатель бóльшего количества единиц военной техники рассматривается как более сильный. Другая ошибка возникает по причине использования абсолютных значений при оценке военного потенциала, в то время как эти показатели являются относительными (см.: Friedberg, 1987/88). Поэтому появляются ошибки восприятия, и угроза может оказаться завышенной или заниженной, а порой — трактоваться как мнимая.

Познание причиненного ущерба, а также уязвимости перед угрозой характеризуется, пожалуй, наименьшей зависимостью от субъекта восприятия. Разработаны методики оценки причиненного ущерба, которые предполагают применение количественных критериев (см.: Durch,1999). Вместе с тем осуществление подобных подсчетов и измерений также не свободно от влияния характеристик воспринимающего субъекта, культуры, экономических и политических факторов. Например, Л. Кларк, рассматривая операционализацию понятия наихудшего сценария развития событий, делает вывод, что «данное понятие представляется весьма гибким, изменчивым» (Clarck, 2006, p. 12). Причина заключается в том, что в процессе оценки причиненного вреда субъект применяет инструментарий, который предполагает не просто количественное измерение ущерба, но и придание субъективно-личностного смысла фактам и цифрам. В результате статус наихудшего сценария развития событий может быть присвоен как пожару, в котором пострадало максимальное для подобных инцидентов количество людей, так и происшествию, жертвами которого стали дети, пусть даже их количество оказывается относительно небольшим.

Познание уязвимости перед угрозой также строится, с одной стороны, на основе фактов объективной действительности. Уязвимость связана со слабой защищенностью, подверженностью влиянию опасностей и угроз. Например, город на берегу океана уязвим перед опасностью разрушительных цунами. Объективный характер уязвимости придает тот факт, что она может быть измерена, зафиксирована при помощи объективных показателей: географической локализации, нахождением в сейсмической зоне, незащищенности компьютера антивирусной программой и т. д.

С другой стороны, оценка уязвимости может находиться под влиянием социальных, культурных и политических факторов. Подтверждением подобному выводу может служить феномен «стигматизации». Так, Дж. Касперсон и его коллеги определяют стигму как своего рода «знак», которым отмечается человек, место или технология. В качестве подобного «знака» выступает та или иная характеристика, по причине которой человек или объекты рассматриваются как отклоняющиеся от нормы, нежелательные, несущие вред (см.: Kasperson, Jhaveri, Kasperson, 2001). В качестве примера стигматизации могут служить ядерные технологии. В частности, П. Словик, Б. Фишхофф и С. Лихтенштейн, анализируя эмпирические результаты, приходят к выводу о том, что участники исследований оценивают риск серьезной аварии на ядерном реакторе как весьма высокий. Они полагают, что подобная авария вероятна при их жизни, в ее результате могут пострадать тысячи и даже миллионы людей. При этом авторы подчеркивают, что ожидания обычных людей контрастируют с мнением экспертов, их заверениями о гарантиях безопасности (см.: Словик, Фишхофф, Лихтенштейн, 2005, c. 558).

Таким образом, феномен стигматизации демонстрирует, что оценка субъектом своей уязвимости перед угрозами определяется не только объективными характеристиками действительности, но и находится под влиянием социальных и психологических факторов. В качестве одного из них может выступать создание субъектом истории (рассказа), в которой представлена интерпретация отмеченных опасностей, а также приписана ответственность за их возникновение.

Приведенные выше характеристики намерений, потенциала, уязвимости и причиненного ущерба могут быть дополнены еще одной. Каждый из перечисленных показателей угрозы так или иначе связан с субъектом. В частности, мы воспринимаем не просто намерение причинить вред, а намерение, исходящее от данного субъекта; говорим не о численности вооруженных сил как показателе существующих возможностей для реализации угрозы, а об армии данного конкретного государства.

Познание угрозы осуществляет конкретный субъект, который обладает определенными возможностями по отражению угроз, представлениями о собственной уязвимости и приемлемом для себя уровне потерь. Таким образом, намерения, потенциал, ущерб и уязвимость могут рассматриваться как результат оценки субъектом характеристик другого субъекта, с учетом собственных особенностей. Знание о том, от кого исходит намерение причинить вред, в чьих руках сосредоточен наступательный потенциал, с одной стороны, а также убежденность в собственной уязвимости и оценка масштабов возможных потерь, с другой стороны, оказывают влияние на построение субъектом суждения о наличии или отсутствии угрозы.

Подводя итог рассмотрению намерений, потенциала, уязвимости и причиненного ущерба в качестве показателей угрозы, можно сделать вывод об их двойственной природе. С одной стороны, каждый из них обладает определенными проявлениями в реальности. Например, возможность субъекта причинить вред связана с промышленным и военным потенциалом, уровнем технологического развития, человеческими и другими ресурсами. С другой стороны, показатели угрозы приобретают значение, будучи воспринятыми субъектом, в отношении которого направлена угроза. Так, К. Боулдинг отмечает «неспецифицированный характер военного потенциала» (Boulding, 1963, p. 432). Военный потенциал одного государства — это общая угроза, направленная одновременно против целого ряда стран. Он приобретает реальность в качестве индикатора угрозы в процессе построения суждения субъектом познания. В результате государство начинает воспринимать угрозу как направленную исключительно против него. Таким образом, существование угрозы непосредственно сопряжено с процессом познания фактов реальности, которые сами по себе могут и не представлять опасности.

Процесс познания угрозы: основные характеристики

Онтологический статус угрозы, который предполагает, что она обретает реальность в результате построения субъектом суждения о наличии угрозы, обусловливает постановку вопроса о том, познаваема ли угроза. Многочисленные примеры свидетельствуют, что «реальные», с точки зрения экспертов, угрозы подчас остаются без внимания субъекта, а воспринятые угрозы могут не иметь под собой достаточных оснований. Принимая во внимание данное обстоятельство, необходимо понять, какова природа знаний субъекта об угрозах, а также ограничений, возникающих в процессе ее познания.

Одним из конструктов, который широко применяется в исследованиях, посвященных познанию угрозы, по-прежнему остается понятие «ошибки восприятия». Говоря об ошибках, допущенных в процессе восприятия угрозы, мы тем самым предполагаем возможность существование «правильного», корректного отражения действительности. Вместе с тем, в силу ограниченных познавательных возможностей человека, а также по причине того, что получаемая из внешней среды информация подчас оказывается неполной, не всегда четко представленной, в ходе ее переработки субъект будет допускать «ошибки» и делать неверные выводы относительно существования угрозы.

Значение понятия ошибок восприятия может быть уточнено, принимая во внимание особенности процесса восприятия. Восприятие предоставляет собой психический процесс упорядочивания сенсорного опыта в имеющие смысл паттерны, которые могут быть определены при помощи конкретных понятий. Иначе говоря, восприятие предметно: чувственные данные, получаемые субъектом через ощущения, относятся к определенному предмету. Предметность восприятия тесно связана с его осмысленностью: предмет воспринимается сквозь призму значений. Подобная трактовка сущности процесса восприятия обнаруживает его непосредственную связь с научением, то есть субъект должен приобрести знание о том, что определенный образец сочетания сенсорных данных представляет собой какой-либо предмет. Воспринять что-то, значит распознать паттерн. Принимая во внимание перечисленные характеристики восприятия как процесса, ошибки восприятия обозначают случаи неправильного распознания сложившихся образцов сочетания сенсорных данных.

Применение терминов «восприятие» и «ошибки восприятия» в отношении угрозы подразумевает, что она представляет собой определенный образец сочетания ощущений, который должен быть распознан субъектом. Однако корректно ли говорить о познании угрозы как о процессе восприятия? Ответ на поставленный вопрос, скорее всего, будет отрицательным. Восприятие угрозы вряд ли можно рассматривать как мгновенный акт распознавания, поскольку субъект далеко не всегда имеет дело с неизменной и однозначной информацией, образующей устойчивый паттерн, который мгновенно категоризуется в качестве угрозы. Исключение составляют традиционные угрозы, в отношении которых у субъекта уже сложился определенный опыт. В подобных случаях познание угрозы может осуществляться по принципу «распознавания паттерна». Однако чаще всего содержание данного процесса может определяться как «создание паттерна», что подразумевает выявление образца сочетания элементов реальности, которые изначально не предполагают существования однозначной интерпретации, и могут стать основанием как для вывода о наличии угрозы, так и ее отсутствии.

Таким образом, познание угрозы представляет собой процесс конструирования суждения на основе репрезентации ситуации в сознании субъекта, нежели восприятия в традиционном понимании данного термина. В свою очередь, искажения, возникающие в процессе познания угрозы, должны рассматриваться не с точки зрения ошибок восприятия, а, скорее, сквозь призму качества конструируемых суждений. В частности, американский политический психолог Ст. Реншон подчеркивает, что могут существовать «хорошие» и «плохие» способы репрезентации проблемы в сознании (см.: Renshon, 2003). Каждая репрезентация в той или иной степени отражает характеристики ситуации.

Однако только «хорошие» репрезентации позволяют субъекту в наибольшей степени приблизиться к пониманию сути решаемой проблемы. Принимая во внимание сказанное, было бы несправедливо говорить о наличии только корректных и ошибочных репрезентаций. Скорее, речь должна идти о континууме репрезентаций, ранжированных в зависимости от степени отражения каждой из них сути проблемы, с которой сталкивается субъект. Суждения о наличии или отсутствии угрозы также не могут расцениваться как однозначно ошибочные или одинаково справедливые. Однако некоторые из них позволяют субъекту более точно отразить особенности своих отношений с актором, от которого исходит угроза, чем другие репрезентации и суждения.

Процесс познания угрозы обладает еще одной важной особенностью. Определение угрозы в качестве разновидности субъект-субъектных отношений позволяет рассматривать восприятие угрозы как процесс социального познания. Как отмечалось ранее, угроза исходит от конкретного субъекта, формулирующего намерение причинить вред и располагающего для этого определенными возможностями. Познание угрозы осуществляет субъект, характеризующийся уязвимостью в той или иной сфере и устанавливающий границы приемлемых для себя потерь. Таким образом, познание угрозы будет неизбежно связано с поиском ответов на вопросы «от кого именно исходит угроза?» и «на кого она направлена?» и, следовательно, сопряжено с конструированием образов субъектов, от которых исходит угроза и в отношении которых она направлена.

Данная характеристика процесса познания позволяет по-новому взглянуть на проблему ошибочности суждений о наличии или отсутствии угрозы. Образ представляет собой не просто отражение действительности, но ее воссоздание с учетом эмоционально-личностного смысла, который субъект придает воспринимаемой действительности. Образ — это репрезентация действительности с точки зрения того, что она означает для субъекта. В данном отношении образ всегда не тождествен действительности. Однако, как подчеркивает Г. М. Андреева, «иногда “образы” другого человека, группы, какого-либо социального явления более значимы, чем сами объекты» (Андреева, 2000, с. 46). Подобная значимость образов обусловлена тем, что восприятие непосредственно следует из образов. Иначе говоря, систематизация сенсорного опыта, соотнесение его с предметом, придание значения и, следовательно, воссоздание реальности осуществляется благодаря образам.

Изложенное выше позволяет сделать вывод, что рассмотрение образов как ошибочных или корректных не обладает большой «объяснительной силой» и мало способствует пониманию сущности процесса познания угрозы. Скорее, данный процесс сопряжен с конструированием пары комплементарных образов. С одной стороны, субъект познания создает образ другого субъекта как имеющего намерение и возможности причинить вред. С другой стороны, он формирует собственный образ как уязвимого и несущего потери. При этом можно ожидать, что изменение оценки угроз последует лишь за созданием новых образов субъекта и объекта угрозы.

Завершая рассмотрение проблемы онтологического и эпистемологического статуса угрозы, мы приходим к выводу, что она характеризуется онтологическим реализмом намерений причинить вред, возможности для его реализации, уязвимости субъекта, а также санкций, которые могут последовать после осуществления угрозы. Вместе с тем угроза как предмет для интерпретаций субъекта и конструирования суждений под воздействием социальных и культурных факторов отличается «эпистемологической лабильностью».

Восприятие угрозы в международных отношениях

В заключительном разделе статьи необходимо рассмотреть значимость сформулированного определения понятия «угроза» и определиться с ее онтологическим и эпистемологическим статусом для понимания процесса восприятия угрозы в международных отношениях.

Во-первых, определение угрозы в качестве особой формы субъект-субъектных отношений позволяет отразить специфику угроз в сфере международных отношений и теоретически сформулировать базовый принцип, определяющий особенности познания угрозы, который имплицитно присутствует практически во всех эмпирических исследованиях. Государства познают не просто угрозу; они познают угрозу, исходящую от данного конкретного государства. Познание осуществляет не абстрактный субъект, а политик или группа, выступающие от имени того или иного государства. Без учета данного принципа теории будут обладать ограниченной применимостью.

Во-вторых, восприятие угрозы в международных отношениях необходимо рассматривать как процесс социального познания, который осуществляется государствами как коллективными субъектами в ходе взаимодействия на международной арене, в контексте, создаваемом средой международных отношений. Учитывая характеристики угрозы как объекта познания, а также особенности познания социальных объектов, восприятие угрозы в международных отношениях представляет собой процесс построения суждения о государстве как источнике угрозы. Конструирование суждения осуществляется на основе сопоставления субъектом намерений и возможностей государства, от которого исходит угроза, а также уязвимости и возможных потерь государства, в отношении которого направлены угрозы. При этом необходимо отметить, что характеристики обоих государств репрезентированы субъектом познания как образы этих государств (см.: Киселев, Смирнова, 2006).

В-третьих, образы и формулируемые на их основе суждения о наличии или отсутствии угрозы отличаются по степени точности и полноты отражения ситуации на международной арене или своим качеством. Данный вывод обусловливает постановку вопроса о факторах, определяющих качество суждений. Рассмотрим кратко возможные направления поиска ответа на данный вопрос.

Несмотря на то, что основным субъектом международных отношений является государство, познание угрозы осуществляет политический лидер. Принимая во внимание данное обстоятельство, можно предположить, что качество формулируемых суждений зависит от уровня познавательных способностей политика. Данное предположение находит свое подтверждение в научной литературе. В частности, С. Реншон выделяет три группы способностей, определяющих качество суждений: аналитические способности, рефлексию и умение воплощать на практике результаты мыслительной деятельности (см.: Renshon, 2003).

Вместе с тем политический лидер действует на международной арене как представитель политической элиты. И одна из наиболее важных характеристик процесса восприятия угрозы представителями политической элиты состоит в том, что, осуществляя оценку угроз, они должны руководствоваться не своими личными интересами, а интересами общества и государства. Формирование и усвоение элитой национальных интересов осуществляется в процессе поиска государством своей идентичности или «идеи государства» (Buzan, 1991, p. 64). На практике она находит свое воплощение в цели (см.: Buzan, 1991, p. 69), ради достижения которой существует данное государство и которая определяет формулировку основных направлений внешней политики, в том числе, в области безопасности.

Принимая во внимание изложенное выше, восприятие угроз представителями политической элиты и конструирование корректных суждений возможно только в том случае, если они обладают четко сформированным представлением об основных целях государства на международной арене и работают на их достижение.

Когда подобное представление не сформировано или политическая элита подменяет национальные интересы личными или корпоративными, тогда возможно появление искажений в сфере оценки угроз. Отмеченные особенности познания угрозы в международных отношениях определяют практическую значимость тем, что они вносят вклад в разработку схемы анализа угроз.

Литература

Андреева Г. М. Психология социального познания: Учеб. пособие для студентов вузов. М.: Аспект Пресс, 2000.

Киселев И. Ю., Смирнова А. Г. Динамика образа государства в международных отношениях. СПб.: СПбГУ, 2006.

Ожегов С. И., Шведов Н. Ю. Толковый словарь русского языка // Российская академия наук. Институт русского языка им. В. В. Виноградова. 4-е изд., доп. М.: «А ТЕМП», 2004.

Словик П., Фишхофф Б., Лихтенштейн С. Факты против страха: понимание воспринимаемого риска // Канеман Д., Словик П., Тверски А. Принятие решений в неопределенности: правила и предубеждения. Харьков: Гуманитарный центр, 2005. С. 527–562.

Хорнби А. С. Толковый словарь современного английского языка (для СССР). Т. 2. M-Z. М.: Изд-во «Русский язык», 1982.

Alcock N. Z., Newcombe A. G. The Perception of National Power // The Journal of Conflict Resolution. 1970. Vol. 14. N 3. P. 335–343.

Boulding K. E. Towards a Pure Theory of Threat Systems // American Economic Review. 1963. Vol. 53. N 2. P. 424–434.

Brown L. (ed.) The New Shorter Oxford English Dictionary on Historical Principles. Vol. 2. N-Z. Oxford: Clarendon Press, 1993.

Buzan B. People, States and Fear: an Agenda for International Security Studies in the Post-Cold War Era. Bolder: Lynne Rienner Publishers, Inc., 1991.

Clarke L. Worst Cases: Terror and Catastrophe in the Popular Imagination. Chicago: The University of Chicago Press, 2006.

Cohen R. Threat Perception in International Crisis. Madison: The University of Wisconsin Press, 1979.

Durch W. J. Searching for National Security: Threat and Response in the Age of Vulnerability. The Henry L. Stimson Center. Report No 30. May 1999.

Friedberg A. The Assessment of Military Power // International Security. 1987/88. Vol. 12. N 3. Winter. P. 190–202.

Hovi J. Games, Threats and Treaties: Understanding Commitments in International Relations. London, Washington: Pinter, 1998.

Kasperson R. E., Jhaveri N., Kasperson J. X. Stigma and Social Amplification of Risk: Toward a Framework of Analysis // Risk, Media and Stigma: Understanding Public Challenges to Modern Science and Technology / Ed. by J. Flynn, P. Slovic, H. Kunreuther. London: Earthscan, 2001. P. 9–30.

Milburn T. W., Watman K. H. On the Nature of Threat: A Social Psychological Analysis. New York: Praeger, 1981.

Renshon St. A. Psychological Sources of Good Judgment in Political Leaders // Good Judgment in Foreign Policy: Theory and Application / Ed. by St. A. Renshon and D. W. Larson. NewYork Rowan & Littlefield Publishers, 2003. P. 25–57.

Schelling T. C. Arms and Influence. New Haven, London: Yale University Press, 1966.

Schlueter E., Christ O. The Question of Causality in Threat-Prejudice Relations: Empirical Evidence. Paper prepared for the Annual Meetings of the International Society of Political Psychology, Toronto, July 3–6, 2005.