С. В. Мошкинã

ВОЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЕ ВЫЗОВЫ СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ

Когда мы говорим о военно-политических вызовах, надо иметь в виду, что речь идет не об осмыслении непосредственных военных угроз, которые существуют на данный момент, а, скорее, о тех угрозах, которые могут сложиться в будущем, то есть об угрозах потенциальных, мыслимых. Поскольку они не конкретны, эмпирически почти не осязаемы, в их «картинке» присутствует известная доля абстракций и допущений; рассуждать о них — значит выстраивать некоторые сценарии и вычленять группы факторов, способных реализовать (или не реализовать) тот или иной сценарий.

Оценивая положение современной России, думается, можно говорить о трех типах вызовов.

Первый тип, унаследованный из ушедшего XX в., связан с угрозой ядерного нападения. Как ни странно, он приобрел сегодня несколько странный характер: о нем открыто никто не говорит, но все имеют в виду, хотя бы потому, что ядерные вооружения по-прежнему играют роль сдерживания глобального вооруженного конфликта. Россия — крупнейшая ядерная держава мира и будет оставаться таковой в обозримом будущем. Это знают и понимают все. И вряд ли сегодня у кого-то есть хоть малейшее желание шантажировать Россию угрозой ядерного нападения. Так что эту угрозу для России можно исключить из списка реальных.

Однако не все так просто. Заметим, из российской политической риторики ушли упоминания о ядерном оружии Франции и Великобритании, что само по себе свидетельствует о нашем восприятии Европы как своеобразной демилитаризованной зоны. Да, у нас горячо обсуждается тема НАТО и проблема расширения альянса на Восток, но эти разговоры не ведутся в контексте ядерной угрозы. Никому сегодня и в голову не придет сама мысль о возможном ядерном столкновении европейских государств и России, хотя еще сравнительно недавно об этом говорили в отношении стран—участниц НАТО и Варшавского договора. Российские баллистические ракеты не нацелены сегодня на Европу, впрочем, как и европейские на Россию.

Но в отношении США таких радикальных подвижек не произошло. Америка до сих пор воспринимается нами как вероятный противник. Трудно сказать, чего в этом образе больше: нашего болезненного переживания утраты статуса великой державы или раздражения по поводу неспособности остановить односторонние действия Америки, включившей практически весь земной шар в зону своих национальный интересов. Скорее, присутствует и то и другое. Очевидно одно: в военно-техническом и геостратегическом оппонировании Соединенным Штатам Россия чувствует себя очень не уютно. Наше постимперское сознание не позволяет смириться с мыслью о себе как государстве средней руки.

В действительности США тоже не вынашивают планов атаки на Россию (мы по-прежнему остаемся единственной страной в мире, способной в течение короткого времени стереть США с лица земли, и это отрезвляет горячие головы), хотя время от времени в устах их политиков звучит риторика о России как вероятном противнике. Так, весной 2006 г. во влиятельном американском журнале Foreign Affaires появилась статья, авторы которой доказывали, что модель ядерного сдерживания больше не работает и что сейчас у США есть все возможности, которых не было в годы «холодной войны», уничтожить Россию при помощи обезоруживающего первого удара (см.: Lieber, Press, 2006). Но делаются подобные заявления, скорее, не в силу реально существующей антироссийской военной стратегии, а чтобы выбить у себя в Конгрессе дополнительные средства на пополнение военного бюджета, например, — для той же войны в Ираке. Тема иракской войны в Америке не популярна, и под нее явно не дадут дополнительных средств. Вот и включаются в оборот привычная со времен «холодной войны» схема: опасности надо ждать от русских.

Реально же американцев волнует другое: нестабильная и однобокая российская экономика, авторитарные тенденции власти и коррумпированный госаппарат вызывают законную обеспокоенность американцев как минимум по поводу сохранности и нераспространения нашего ядерного арсенала. Именно в этом контексте, как представляется, надо рассматривать неудовольствие американцев нашим участием в иранской ядерной программе. Российская сторона, в свою очередь, воспринимает эту обеспокоенность как рецидивы «холодной войны» и попытку Запада диктовать условия «с позиции силы». Взаимное недоверие, таким образом, подпитывает взаимные фобии, а ядерные боеголовки по-прежнему нацелены друг на друга.

Наш восточный сосед Китай также не выказывает каких-либо намерений применения ядерного оружия против нас. Более того, Россия и Китай как постоянные члены Совета Безопасности ООН сейчас выступают солидарно по международным проблемам намного чаще, чем несколько лет назад, особенно в вопросах силового урегулирования конфликтов с участием США (см., напр.: Московское совместное заявление, 2001). Это внушает оптимизм, хотя очевидно, что, не дай Бог, случись серьезное обострение в отношениях России и Китая, ядерный козырь выложат на стол обе стороны. Не стоит забывать, что официальные данные КНР говорят о наличии в китайских стратегических ядерных силах 219 носителей ядерного оружия — 87 наземного и 12 морского базирования, а также 120 самолетов ВВС. По данным правительства США, Китай, кроме наземных баллистических установок, истребителей и баллистических ракет, оснащающих подводные лодки, владеет 350–450 ядерными боеголовками (см.: Ашимбаев, Тукумов, Гусева, Калиева, Кожихов, Галямова, 2003, с. 34–44).

Итак, наши недруги времен «холодной войны» опасности как будто бы не представляют. Несколько по-иному обстоят дела с так называемыми новыми членами «ядерного клуба», со странами, получившими ядерное вооружение вопреки желаниям постоянных членов Совбеза ООН. Речь идет, в первую очередь, об Израиле, Индии, Пакистане. С большой долей вероятности можно предполагать, что ядерным оружием обладает и КНДР. По оценкам экспертов, в ближайшие годы еще с десяток стран станут «ядерными», и первым в списке — Иран. Озабоченность вызывает не столько сам факт несанкционированного появления ядерных технологий в этих странах (похоже, у мирового сообщества сегодня вообще отсутствует действенный механизм запрета), сколько то обстоятельство, что, во-первых, в некоторых из этих стран установлены авторитарные (Пакистан), а то и просто диктаторские режимы (Северная Корея); во-вторых, практически все они находятся в зонах региональных конфликтов, что само по себе повышает вероятность использования атомного оружия; в-третьих, почти все эти страны находятся в непосредственной близости от России и СНГ, и это обстоятельство составляет основную угрозу для нашей страны.

Так, баллистические ракеты Ирана сегодня способны достигать целей в Восточной и Центральной Европе. Через пять-шесть лет Иран будет обладать межконтинентальными ракетами. В случае применения силы со стороны США или НАТО в отношении Ирана, последний будет вынужден применить ответные меры, и тогда иранские ракеты, не дай Бог, будут летать над нашей головой. В зоне прямой угрозы окажутся 20 миллионов россиян (см.: Jack, 2003).

Кроме того, любое преднамеренное использование ядерного оружия «проблемными» странами вызовет цепную реакцию во всем азиатском и ближневосточном регионе, и тогда российские территории и территории стран СНГ могут оказаться в зоне поражения. Тяжело смириться с мыслью, но приходится признать, что использование ядерного оружия в Азии и на Ближнем Востоке сегодня более вероятно, чем это было в Европе в годы «холодной войны». Такая угроза для России весьма реальна, и недооценивать ее было бы верхом неосмотрительности.

Второй тип военно-политических вызовов также достался нам из прошлого и связан с угрозами крупномасштабных боевых действий (войн) средствами обычных вооружений. Как представляется, такие войны являются сегодня наименее вероятной угрозой для России. Несмотря на нашу конфронтационную риторику о военной мощи НАТО, о приеме новых членов, о подступах альянса к нашим государственным границам и т. д., этой угрозы практически нет. Нет ее ни с Запада, нет и с восточного направления. Слишком много изменилось за последние двадцать лет: и военные технологии, и экономические отношения, но, прежде всего, изменилось само общество, и это ведет фактически к тому, что крупномасштабные войны России становятся уделом историков.

К примеру, возможность войны между Россией и Китаем в нынешней ситуации выглядит просто невероятной. Здесь другое: после почти пятнадцатилетнего одиночества Россия вновь пытается создать некий межгосударственный альянс, на этот раз — в восточно-азиатском направлении, — и занять в нем роль центра силы. Доказательством тому служат настойчивые попытки России по укреплению своих позиций в рамках Шанхайского соглашения (ШОС), где другими главными игроками являются Китай и Индия. Можно предположить, что Китай не позволит России диктовать свою волю странам—участницам ШОС (по оценкам экспертов, к середине столетия Китай станет единственной страной в мире, способной конкурировать с США), но сегодня в поисках энергоресурсов ему нужны выходы в Центральную Азию, чего он и надеется получить с помощью ШОС (см.: Оразалиев, http://www.kisi.kz/img/docs/1087.pdf). Россия, есть серьезные опасения, может потерять там свое традиционное влияние, уступив более энергичному соседу. Так что России в действительности надо опасаться не столько военного соперничества с Китаем, сколько экономического, и не только в сопредельных странах, но и у себя дома.

Локальные войны — вызовы третьего типа, — к сожалению, не попадают в категорию вымирающих конфликтов, более того, на постсоветском пространстве их не становится меньше. Региональные конфликты в непосредственной близости или частично на территории России как раз и являются наиболее опасными и трудными для урегулирования. Прежде всего, речь идет о так называемых «непризнанных государствах»: Южной Осетии, Нагорном Карабахе, Абхазии и Приднестровье. Несмотря на то, что в последнее время в этих регионах не велись военные действия, за исключением, может быть, объявления мобилизации в Южной Осетии и Абхазии, ни в одном из них не удалось найти решения, приемлемого и устраивавшего всех; повсюду ситуация напоминает пороховую бочку с самыми непредсказуемыми последствиями.

Сепаратистские настроения в этих регионах во многом подогреваются прямой или косвенной поддержкой со стороны России (взять хотя бы предоставление российского гражданства жителям «непризнанных республик»), а отчасти — прецедентами в Сербии, где тамошние «непризнанные республики» добились отделения от метрополии, будь-то под давлением международного сообщества (Косово) или же путем проведения демократического референдума (Черногория). Однако если опыт Косово и Черногории будет перенесен на постсоветское пространство, то нас ожидают серьезные трудности, поскольку будет нарушен один из фундаментальных принципов, на котором основывался хотя и весьма относительный, но все-таки мир на этом пространстве — принцип признания наследниками СССР нерушимости и неизменности советских границ.

Допустим, Россия признает Приднестровье как отдельную от Молдавии территорию, а Абхазию и Южную Осетию — отдельными от Грузии, а Молдавия и Грузия, в свою очередь, да и все мировое сообщество этого не признают — что будет потом? Последует, как минимум, системный кризис границ и территориального размежевания всего постсоветского пространства. Следующей точкой, которая вновь может взорваться, окажется Нагорный Карабах, а затем, возможно, и Крым. И если учесть, что практически у всех бывших союзных республик бывшего СССР есть осознаваемые, но до поры до времени не декларируемые территориальные претензии к соседям, нарушить принцип неизменности советских границ означает выпустить джина из бутылки. Это выведет ситуацию на совершенно иной уровень, нежели сейчас: речь пойдет уже не просто об относительно периферийных конфликтах на постсоветском пространстве, а о центральных конфликтах, которые могут затронуть и непосредственно Россию, и другие государства Евразии, и США. А потому, памятуя о поговорке «посеешь ветер — пожнешь бурю», России сегодня ни в коем случае не следует инспирировать и поддерживать сепаратистские настроения в постсоветских «непризнанных государствах», соблазняя их покровительством и защитой, и уж тем более не форсировать процесс их признания.

Говоря о военно-политических вызовах России, мы сознательно не стали обсуждать тему международного терроризма. И не потому, что она требует специального рассмотрения, а по той причине, что международный терроризм как достаточно новый феномен просто не вписывается в традиционное понимание дефиниции «военно-политический вызов», хотя и представляет собой несомненную угрозу для государства. Борьба с терроризмом в корне меняет принципы военной политики государства, противодействовать терроризму означает не войну в привычном смысле слова, а, скорее, то, что англичане называли imperial policing (поддержание порядка в империи), или, выражаясь современным языком, — проведение специальных операций. Это требует совершенно иной подготовки оборонного ведомства, традиционная же военная машина любой страны, в том числе и России, просто не приспособлена противостоять террористам, и то, чем мы обычно гордились — нашими ракетами, танками, подводными лодками, стратегической авиацией и пр., — в этом противостоянии излишне и неуместно.

Подводя итог сказанному, можно сделать, пожалуй, один важный вывод: военная организация современной России нацелена в основном на того противника, которого сейчас нет или он маловероятен. К тем же вызовам, которые уже завтра могут «постучаться в дверь», мы, к сожалению, пока не готовы. Слишком быстро изменился мир, слишком велика инертность нашего мышления.

Литература

Lieber K. A., Press D. G. The Rise of U.S. Nuclear Primacy // Foreign Affairs. 2006. March / April.

Московское совместное заявление глав государств России и Китая // Информационный бюллетень МИД РФ. 2001. 18 июля.

Ашимбаев М. С., Тукумов Е. В., Гусева Л. Ю. и др. Военно-политическая расстановка сил в Каспийско-Центральноазиатском регионе / Отв. ред. М. С. Ашимбаев. Алматы: КИСИ при Президенте РК, 2003.  С. 34–44.

Jack A. World news nuclear proliferation: Iranian missiles 'could threaten 20m Russians' // Financial Times. 2003. 17 June.

Оразалиев Е. Интересы Китая и России в ШОС // http://www.kisi.kz/img/docs/1087.pdf