Н. В. Палееваã

СТРАТЕГИИ КОНСТРУИРОВАНИЯ «СКРЫТОГО ДРУГОГО» В ДИСКУРСЕ ВЛАСТИ (НА ПРИМЕРЕ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ ХIХ – НАЧАЛА ХХ В.)

Стремление сообществ разделять мир на «Своих» и «Чужих» будет всегда. Критерии дифференциации, представляющие всю палитру человеческих взаимоотношений, могут изменяться, но суть останется одна и та же, — индивиды по тем или иным признакам отличают таких же, как «Я», от тех, кто таковыми никогда являться не будет. При этом какие-либо конкретные качества «Своих» формируются, как правило, на основании отличия от «не-нас». Подобная поляризация мира — довольно очевидная потребность человека — с успехом и не раз использовалась в советской и дореволюционной России и еще будет использоваться в собственных целях властью современной. В ситуациях внутри- или внешнеполитических кризисов с целью сплочения общества и повышения статуса власти образ «Другого» («Чужого», «Врага»), формируемый самой властью, наиболее актуален, так как именно на него возможно направить негативные настроения, имеющие место в обществе. По отношению к последним, как правило, формируется образ «Себя», складываются те или иные особенные характеристики таких же, как «Я».

В данной статье мы попытаемся: а) проанализировать исследования, в которых поднимается проблема разделения «Своих», «Чужих» и «Врагов»; б) определить, какая из методик дискурс- и контент-анализа является наиболее приемлемой для исследования официального дискурса власти; в) сконструировать образ «Другого» и «Скрытого Другого», показав содержание и отличия второго как от первого, так и от «Себя»; г) определить, насколько зависит» образ «таких же, как Я» от групп «Других», возможно ли его формирование на основе оппозиции к последним; д) выявить дискурсивные стратегии, конструируемые и используемые по отношению к исследуемому явлению. На сегодняшний день проблеме «не принимаемых» групп посвящено большое количество научных исследований. Однако многие ученые изучают либо природу возникновения подобного разделения (можно выделить примордиалистское (см.: Гумилев, 2002; Бромлей, 2008), инструменталистское (см.: Вердери, 2002; Goffman, 1959) и конструктивистское (см.: Андерсон, 2001; Геллнер, 1991; Тишков, 1997; Малахов, 2001) направления), либо сосредоточиваются на каком-либо конкретном проявлении «отличных от Меня», как правило, на образе «Врага» (см.: Гудков, 2005; Петровский-Штерн, 2005; Couet, 2002). Вопросы различий конструктов «Другого» и «Чужого» (по отношению к сообществу «Мы») остаются слабо изученными, как и механизмы создания на их основе представлений о «Себе». Причем подобная тенденция характерна как для исследований в рамках дореволюционного периода, так и для советского, и даже современного.

Принимая за основу конструктивистский подход и признавая, что главным в формировании образа собственного «Я» (конкретной этнической общности, нации) и групп «Других» являются усилия политиков и интеллектуалов, создающих особые смысловые конструкты, далее транслируемые всему обществу, мы полагаем, что подобная ситуация существует не только в современной Российской Федерации. Аналогичные процессы имели место и до революции, в Российской империи. Более того, сами каналы трансляции создаваемого властью дискурса с тех пор лишь расширились (благодаря появлению масс-медиа), не изменившись по сути.

Наиболее адекватной в данном случае нам представляется теория символически генерализованных средств коммуникации Н. Лумана (см.: Луман, 2001), описывавшего эволюцию логики коммуникации в современном обществе и утверждавшего, что все процессы, происходящие в обществе, формируются властью посредством СМИ, производящих, для управления обществом смысловые (коммуникативные) коды (см.: Луман, 2005, с. 29–33). Таким образом, все существование общества, согласно Н. Луману, определяется, «направляется» властью, осуществляющей свои властные функции, конструирующей общественное мнение и т. п. через средства массовой информации (см.: Луман, 2001, с. 29). Власть не только «основывается» на средствах коммуникации, но и осуществляется через них, фактически представляя собой средство коммуникации. При этом любое общество, любая социальная система «потенциально конфликтны» (Луман, 2001, с. 13). Потенциалы конфликта, равно как и потенциалы консенсуса, принадлежат власти, превращаясь в очередной «рычаг», при помощи которого она управляет обществом, регулируя происходящие в нем процессы[1].

Дореволюционный властный дискурс, на наш взгляд, следует изучать на примере прессы и школьных учебников по русской и зарубежной истории. Именно эти два источника информации были широко распространены и усваивались значительной образованной частью общества. Правительственную прессу (политический журнал «Русский вестник», издаваемый М. Катковым) целесообразнее всего, с нашей точки зрения, исследовать методом качественного контент-анализа (этот вариант контент-анализа активно используется К. П. Боришполец, Л. Н. Федотовой и А. С. Готлиб) (см.: Боришполец, 2005; Федотова, 2001; Готлиб, 2002). Данный метод позволяет выявить наиболее специфические смысловые конструкты, используемые по отношению к тем или иным конкретным группам «Других», и частоту их применения. Категории анализа (смысловые единицы) текста изначально заданы (даже предварительно) не были. Формулировка их происходила в результате обработки журнальных статей. При выделении смысловых единиц основное внимание было уделено их «оценочным» разновидностям, так или иначе характеризующим конкретную этническую или социальную группу, то или иное событие, с этими группами связанное. Данный подход позволил выявить бóльшую часть встречающихся в тексте журнала смысловых конструктов (было проанализировано 29 номеров журнала «Русский вестник»). Школьная литература исследовалась методом критического дискурс-анализа (методика Норманна Фэркло) (см.: Филлипс, Йоргенсен, 2004). Он был выбран из множества других, поскольку этот подход, разработанный в рамках критической лингвистики, включает в себя теории и методы эмпирического исследования отношений между дискурсом, с одной стороны, и социальным и культурным развитием, с другой стороны[2].

Согласно правилам методики, в анализируемых текстах мы выделяли следующие компоненты: текст (смысловые конструкты, речь, письмо, визуальное изображение или их сочетание), дискурсивную практику (включающую в себя как производство и восприятие новых текстов, так и актуализацию уже существующих, а также дискурсивные стратегии) и социальную практику (связь с другими текстами, социальный контекст, функционирование социальной жизни). Выбор методик, таким образом, был обусловлен соображениями прагматическими:  многочисленные дискурсы учебников по истории, на наш взгляд, гораздо эффективнее исследовать методом дискурс-анализа, позволяющего не только убедиться в их много- или малочисленности, но и проследить стратегии их конструирования и развития, обнаружить наличие и особенности сюжетов, присутствующих в тексте. Журнальные статьи, по объему превышающие тексты учебников, целесообразнее было исследовать качественным вариантом контент-анализа, формулируя в процессе анализа смысловые конструкты. Все последующие выводы и стратегии мы будем формулировать на основании осуществленных, согласно описанным методикам, исследованиям.

Категории «Других» («опасных», порой «непринимаемых», наделенных практически всеми возможными негативными чертами и едва ли способных стать «такими же, как Я»), присутствующие в дискурсе двух анализируемых источников, отнюдь не являются однородной группой. Кроме «явных Других», каким являлось во второй половине ХIХ в. польское и еврейское население, в дискурсе власти присутствовали и категории «скрытых Других», — группы, отделяемой от таких же, как «Мы», но при этом не являющейся «враждебной» и находящейся между «явными Другими» и «Своими». «Скрытые Другие», в отличие от «явных», практически «Свои». Отделяются от «Нас» они либо в силу собственных, не всегда «дружественных» по отношению к государству поступков, либо в силу складывающейся внутри- или внешнеполитической ситуации (в период кризисов, когда необходимо локализовать напряжение в обществе, направив его на конкретные группы «отличных от Меня»). Различие в вере между «Нами» и «Скрытыми Другими» (в отличие от «явных»), даже если и существует, не актуализируется.

К «Скрытым Другим» причисляли, как правило, казаков и татар. В отношении данных групп действовали практически те же стратегии дискурса, что и в отношении к «явным Другим». Как и в случае в еврейским и польским населением, возможно было развитие трех дискурсивных стратегий: а) «правозащитной» (или «законной»), признающей права человека высшей ценностью, а всех людей соответственно равными перед законом (см.: Карпенко, 2002, с. 171). Исключение может быть сделано только для тех, чья вина перед законом доказана, практически все действующие лица приобретают имена, собирательные категории в качестве названий, напротив, используются довольно редко; б) использование «этнической» или «самобытной» стратегии, которая утверждает исключительную ценность этнического разнообразия, а сохранение «самобытных этнических культур» рассматривается как препятствие унификации и обезличиванию человечества (см.: Карпенко, 2002, с. 180–181); в) наконец, «охранной» (или «хозяйской») стратегии, которая предполагает, что высшую ценность обретает «порядок», установленный «хозяевами» — коренными жителями территории и зафиксированный в наборе условностей, которым должен следовать любой «законопослушный» и лояльный власти гражданин (см.: Карпенко, 2002, с. 182); при попытке разрушения созданного порядка, нарушитель подвергается исключению и стигматизации.

В рамках «охранной» стратегии, таким образом, действуют «местные» (именно им принадлежит «Наш» (но не «Общий») дом, право устанавливать свои собственные порядки и требовать их неукоснительного соблюдения) и «гости» («пришлые»), этим правом не обладающие, но способные (даже под угрозой наказания) «незаконно» на него претендовать. Однако если в отношении «явных Других» преобладала «хозяйская» стратегия (при практически полном отсутствии в некоторых текстах «правозащитной» и «этнической»), то в отношении «скрытых Других» в равной степени присутствовали все три дискурса. «Скрытые Другие», являясь «резервной» группой «отличных от Нас», впервые появляются в текстах в ситуациях внутри- и внешнеполитических кризисов. Татары, к примеру, впервые упоминаются в период татаро-монгольского нашествия на Русь, а казаки — во время Смуты и «эпохи Лжедимтриев». При этом дискурс о татарах, на наш взгляд, необходимо отделять от дискурса, конструируемого по отношению к казакам. Он отличается не только по интенсивности использования негативных конструктов, но и по объему представленности на страницах учебников. Татарам уделяется куда больше места, они чаще вступают в какие-либо отношения с «Нами».

Упоминание о татарах, появляющееся в эпоху татаро-монгольского нашествия на Русь, первоначально не несет в себе какого-либо негативного подтекста. Это достаточно безликая, но бесстрашная и непобедимая армия «монголо-татар» (а иногда и просто, «монгол») (см.: Краткие очерки, 1912, с. 50), пришедшая на Русь с Востока. Добиваются успеха в своих завоеваниях они, в том числе, благодаря феодальной раздробленности и несогласованности действий между «русскими князьями». Подобного рода дискурс существует непродолжительное время, но присутствует во всех без исключения учебниках по русской и зарубежной истории (см, напр: Краткие очерки, 1912, с. 52–53; Рожков, 1904, с. 74). Он усиливается, приобретая негативный оттенок достаточно быстро, когда выясняется, что татаро-монгольское нашествие было спровоцировано отчасти пока еще устными притязаниями польско-шведских королей на западные русские территории. Однако в данном дискурсе татары действуют достаточно независимо от «интервентов с Запада». Все их поступки в большинстве случаев ситуативны. Они и приходят на Русь исключительно благодаря тому, что «узнают» о «богатом крае» и потенциальной возможности поживиться за счет его жителей. Мысли первых весьма логичны: раз западные страны посягают на земли восточных соседей, то почему бы то же самое не осуществить и им. Татары оказываются значительно более «решительными», и пока шведы и поляки «готовятся нанести удар», «собираются с силами», они уже действуют, подчиняя себе практически всю территорию Киевского государства. При описании первых этапов татаро-монгольского нашествия как в учебной литературе, так и в «Русском Вестнике» реализуется «правозащитная» стратегия, показывающая татар не как «орду» (данное обозначение татаро-монгольской армии войдет в обиход позже), безликую и жестокую массу, но как армию, состоящую из «полноценных», самостоятельных и мужественных на поле брани воинов, имеющих свои собственные имена, часто указываемые и в учебниках, и в прессе (см.: Русский вестник, 1860, с. 343–349; Русский вестник, 1866, с. 210–212; Кубалов, 1916, с. 74–78). Монгольские полководцы тоже хорошо известны по именам и прозвищам, они наделены конкретными качествами и чертами характера. Отличаются от «Нас» они только своими захватническими целями, которым «Мы» вынуждены противостоять. В остальном «Мы» с «Ними» похожи.

Татаро-монголы олицетворяют собой испытания, которые необходимо пережить Руси. Испытания призваны не озлобить и не настроить «Нас» против «Них», но «сплотить», «усилить» и «проверить» нашу силу. Таким образом, в учебном дискурсе и в прессе у читателей создается впечатление, что «завоеватели» почти такие же, как «Мы». Они пришли с иными, отличными от наших, целями, но отнюдь не являются «врагами». «Законная» стратегия по отношению к татарам проявляется не только при описании начального периода татаро-монгольского нашествия, но и при описании событий спустя некоторое время после него, по окончанию Смуты, в период объединения Русского государства. Она сменяет «охранную» стратегию, присутствовавшую до этого. После эпохи Лжедмитриев, при описании которой татары выступали в союзе с польско-шведскими интервентами и евреями, в начале правления Романовых, они появляются снова, но на этот раз уже не в качестве «Других» и «опасных», а в качестве рядовых граждан государства, проживающих на одной с нами территории и подчиняющихся тем же законам. Татары снова становятся «близкими» и «понятными», наделяются теми же качествами, что и «Мы» (Кубалов, 1916а, с. 28-31).

В отличие от «татар», «законная» стратегия по отношению к польскому и еврейскому этносам была представлена в значительно меньшей степени и развивалась преимущественно в ситуациях, когда требовалось показать отличие поляков и евреев от представителей западных стран (в тех случаях, когда они не являлись союзниками). На фоне последних, являвшихся однозначно «Врагами», «польско-еврейское население» выглядело едва ли ни «своим», более «близким» и «понятным». Периоды, когда поляки и евреи не были в союзе с Западом, были коротки, незначительны и пришлись, например, на окончание периода Смуты, время раздоров в лагере противников Русского государства, когда «западные интервенты» окончательно потеряли надежду вмешаться в ситуацию в «нашей» стране, а евреи и поляки, «смирившись» со сложившейся ситуацией, перестали, хотя бы на время, нарушать установленные в государстве порядки.

При описании российской истории второй половине XVII в. в отношении татар наряду с «правозащитной» появляется «этническая» («самобытная») стратегия, которую можно рассматривать скорее как разновидность стратегии «законной». «Самобытная» стратегия, конструируемая в отношении татарского этноса и проявляющаяся в виде усиления стратегии «правозащитной», ситуативна и, очевидно, в какой-то мере зависит от складывающейся внутри- и внешнеполитической обстановки. Однако проследить какие-либо закономерности в ее появлении, в отличие от «правозащитной» и «хозяйской», довольно сложно. Она обнаруживается как в периоды относительной стабильности внутри государства, когда никаких внутренних и внешних врагов не было, так и в периоды политических и экономических кризисов. Сохранение татарами собственной веры, религиозных ритуалов, национальных обычаев и т. п. признается «полезным» и «оправданным» в разные периоды, будь то начало татаро-монгольского нашествия, дворцовые перевороты или эпохи политических реформ (см.: Кубалов, 1916а, с. 122–137; Краткие очерки, 1912, с. 196–197). Причина, по которой именно в данные периоды по отношению к татарам осуществляется «этнический» дискурс, возможно, заключается в том, что татары, никогда не являясь ни «явными Другими», ни «чужими», ни тем более «врагами», всегда принадлежали к категории «условно Своих», близких и едва ли не таких же, как и «Мы». Поэтому и положительный дискурс в отношении их не удивляет, он проявляется во многих ситуациях[3].

Большее место по сравнению с «правозащитной» и «самобытной» стратегиями занимает стратегия «охранная» («хозяйская»). «Хозяйская» стратегия, в противоположность первым двум, признает за татарским этносом больше отрицательных, чем положительных качеств. Именно благодаря ей татары (как, впрочем, и казаки), попадают в группу «скрытых Других», из которой возможно в дальнейшем формирование образа «явного Другого». Татарский этнос время от времени, согласно нормам стратегии, превращается в «гостей» (обязанных соблюдать установленные «правила»), противопоставляемых «хозяевам» («Нам»). «Гостями» татары становятся в период уже упоминавшегося татаро-монгольского нашествия на Русь, в момент, когда они полностью владели «нашим» государством. При этом с объективной точки зрения «хозяевами» Руси, способными диктовать «условия» и «правила», были именно они (ввиду захвата территории и фактической власти), но в дискурсе прессы и учебников в дореволюционной России ситуация описывалась как несколько иная. «Хозяевами» по-прежнему оставались «Мы», а армия завоевателей периодически представлялась в роли «гостей», временных, способных нанести нам урон, но при этом далеко не всегда «враждебных» и «агрессивных». Единственное «правило», предписываемое нами для данного этноса, — правило абсолютной толерантности (см.: Кубалов, 1916, с. 78–79). Именно его должны были соблюдать татары безотносительно к своему статусу («захватчиков» или рядовых граждан государства).

Продолжением «гостевого» дискурса можно считать рассуждения о том, что само нашествие отнюдь не было «случайным», а, возможно, косвенно было спровоцировано притязаниями на Русь шведов и поляков. Данная стратегия достаточно быстро находит свое продолжение в анализе событий Смутного времени, когда «выясняется», что татары «сотрудничали» не только с интервентами (прибалтийскими народами и шведами), но и с давними если не «противниками», то, по меньшей мере, «раскольниками» Руси — евреями (факт сотрудничества с которыми окончательно превращает их в пока не «явных», но «Других»). Татары признаются «приспешниками» последних, но приспешниками «не постоянными», всегда способными поменять союзников и вступающими в союз исключительно из соображений выгоды (см.: Краткая отечественная история в рассказах, 1917, с. 76–80, 82). Таким образом, вся дальнейшая стратегия рассуждений об этносе развивается по двум направлениям: с одной стороны, татары благодаря взаимодействию с группами «явных Других» представлены как безусловно «опасные» и наделены рядом негативных качеств; они «гости», периодически (правда, нечасто) пользующиеся «гостеприимством» «хозяев», с другой стороны, их сотрудничество с «явными Другими» не всегда воспринимается как «страшное», так как вызвано исключительно желанием их «наживы» и ничем более. Татары, в отличие от поляков и евреев, не хотят разрушать нашу государственность, изменять наши законы или религию. Единственное, чего им хочется, это получить «дань». Ради этого они готовы сотрудничать с любыми «неприятелями» «нашего» государства.

После эпохи Лжедмитриев татарское население находит себе новых «покровителей» в лице турок (граждан Османской Империи). Взаимодействие с ними непродолжительно, но привносит в характеристику татарского населения такие черты, как «трусость», способность в любой момент отказаться от своих слов, неготовность к решительным действиям (см.: Краткая отечественная история, 1917, с. 94). Татары представляются как возможные союзники «соперников» «нашего государства» в турецкой войне. Нередки намеки на то, что они (точнее, некоторые из них) вполне способны выступить против государства, на чьей территории проживают. Однако в этих исторических обстоятельствах подобный союз не случается. Главная причина — все та же тяга к выгоде у татар. Османская Империя теряет потенциальных союзников, во-первых, благодаря тому, что турки никак не могут договориться с татарами о материальных условиях сотрудничества, а во-вторых, что не все татары, проживающие в Империи, готовы стать «сообщниками» турок.

В дальнейшем дискурс о татарах приобретает еще более ситуативный характер и проявляется в периоды ухудшения внутри- и внешнеполитической ситуации. Так, например, в начале правления Александра III, ознаменовавшегося некоторым ухудшением экономической ситуации в стране, татары (впрочем, как польское и еврейское население) стали той группой, на которую было возможно направление агрессии, имеющей место в обществе той эпохи. «Хитрость», «скрытность», «принадлежность к иной вере» — вот те смысловые конструкты, которые периодически сопровождали обсуждение существования этноса в российских условиях (см.: Русский вестник, 1989, с. 131–140). Однако негативный дискурс в отношении их (по сравнению с поляками и евреями) был значительно менее интенсивен и насыщен, что позволяет относить их к категории «скрытых», но не «явных» «Других».

Второй группой, попавшей в образ «скрытых Других», стало казачество. По отношению к ним, как и к татарам, развивались все три дискурсивные стратегии («правозащитная», «этническая» и «охранная»), однако интенсивность их была значительно слабее. Казаки, как уже отмечалось, впервые упоминаются при описании эпохи Смуты и Лжедмитриев как некое воинское подразделение, пришедшее с Дона и принадлежащее к «правительственным» войскам (см.: Кубалов, 1916, с. 100–102). Дискурс при их описании нейтрален; поначалу невозможно точно определить, какая из стратегий будет формироваться. Стратегия становится ясна достаточно быстро, когда обнаруживается, что казаки (опять же не все, а некоторые из них) входили в состав войск Лжедмитриев. Итак, после первого же упоминания о социальной группе, в отношении нее развивается «охранный» дискурс, относящий казаков не просто в категорию «гостей», но в категорию «нежелательных гостей», чье сотрудничество с нашими противниками-интервентами не может быть одобрено.

Казаки, как и татары, действуют то заодно со шведами, поляками, евреями, то отдельно. Они, как и последние, — «непонятны» и «загадочны». Однако от попадания в группу «явных Других» их спасает то, что, согласно текстам, действуют они неорганизованно, да и не все, в отличие от татар, не столько ради выгоды, сколько по «недомыслию» своему и «наивности» (см.: Русский вестник, 1901, с. 267–270). Именно этим объясняется то, что казаки так легко соглашаются на поход в войске Лжедмитрия, искренне веря, что он и есть спасшийся царевич Дмитрий. В период Смуты, согласно прессе и учебникам, действуют две группы казаков: одна — на стороне царских войск, другая — на стороне повстанцев. Никакого специального обозначения ни у первых, ни у вторых нет. И те, и другие называются одинаково — «казаками». Первые при этом — «свои», вторые — «гости» (см.: Кубалов, 1916а, с. 54–56).

Жажда наживы казакам, как «своим», так и действующим на стороне интервентов, в отличие от татар, практически незнакома. Все совершаемые ими поступки, согласно текстам учебников и прессы, пусть не всегда «обдуманны» и «здравы», но всегда искренни. Их «неспособность» отличить выдумку от правды заканчивается вместе с поражением войск Лжедмитрия, когда «прозревшие» части казаков переходят на сторону Романовых, снова сливаясь с «правительственными» и становясь «Своими». «Хозяйская» стратегия на этом для социальной группы практически заканчивается. Следующая ее актуализация происходит при анализе Польской войны второй половины XVII в., когда, на этот раз на довольно короткий момент, казаки (несколько их отрядов), помогая польскому населению, снова характеризуются как «скрытые Другие». Однако упоминание их в качестве союзников Польши носит единичный характер. Уже при описании периода правления Петра I казацкие войска рассматриваются как верные союзники российского императора, готовые поддержать его в любых военных кампаниях (см.: Краткая отечественная история, 1917, с. 114–117, 134–137). Со времен Петра I о казаках выстраиваются соединяющиеся между собой «правозащитная» и «этническая» стратегии, которые в дальнейшем не меняются. Так, например, характеризуя их войска, «храбро сражавшиеся» со шведами и турками, авторы статей называют имена казацких атаманов и воинов, отличившихся в битвах. Казаки перестают быть «безликой толпой». «Выясняется», что это отнюдь не особый этнос, а группа, состоящая из целого ряда народностей: русских, малороссов, «выходцев с Востока» и т. п. Ценность подобного этнического разнообразия оценивается в учебниках и прессе как важная, значимая. Кроме того, казачество довольно часто характеризуется как своего рода уникальный организм, в котором способны ужиться люди не только разных национальностей, но и (что особо было важно для того времени!) разной веры. Они наряду с регулярной армией становятся олицетворением того «щита», который в любой момент была способна выставить Российская Империя против внешних врагов.

Приведенные выше варианты реализации стратегий позиционирования этнических групп позволяют, на наш взгляд, говорить о том, что они (татары и казаки) являлись именно «скрытыми», но не «явными Другими». Дискурс по отношению к ним был значительно более толерантным. Отделяясь от «Нас», они никогда не теряли возможности снова стать «Своими». «Они» не противопоставлены «нам», в отличие от поляков и евреев, по конфессиональной принадлежности. Как было отмечено в начале статьи, именно по отношению к группам «Других» этносы формируют образ «Себя». «Другой» («Чужой», «Враг») выступает, таким образом, своеобразным «зеркалом», «смотрясь» в которое лучше обозначаются конкретные, характерные черты «своей» этнической группы. При этом определяющее влияние принадлежит «явным Другим», на основе отличия от которых «Мы» получаем наибольшее число представлений о самих себе. Однако и «скрытые Другие» вносят в наш образ ряд как положительных, так и отрицательных черт. Так, например, сравнивая «великороссов» с татарским этносом, авторы школьных учебников отмечали практически полное отсутствие у первых «корысти» и «жадности». «Мы» значительно более «порядочны» и совсем не склонны к пусть даже периодическим и редким «изменам» как своему императору (Царю), так и всему государству в целом. «Проигрываем» мы татарам только в двух характеристиках — в «сплоченности» и «стойкости», которые столь актуальны в период феодальной раздробленности (см.: Русский вестник, 1886, с. 97–99).

Казаки привносят в наш образ «здравый рассудок» (не поддающийся уловкам интервентов), «сильный характер», способность «идти до конца» и быть верными своим убеждениям. В свою очередь, мы иногда уступаем им в военных талантах и, граничащим с безумием, бесстрашии. Таким образом, во властном дискурсе второй половины ХIХ – начала ХХ в., наряду с категориями «Врагов», «Чужих» и «явных Других», появляется новый конструкт «скрытых Других». Группы, чей статус в отличие от «Врагов» и «Чужих» не был определен точно, а актуализация представляется весьма ситуативной, если и воспринимались в качестве самостоятельной группы, то именно как своеобразное продолжение (разновидность) третьей группы — «Чужих».

Однако «скрытые Другие», на наш взгляд, представляли собой автономную категорию, независимую от «явных» ни по своему содержанию, ни по развиваемым в отношении нее стратегиям. Дискурс о «скрытых Других» никогда, в отличие от остальных групп, не был националистическим. Но они являлись не только «резервом» для направления общественного протеста, но и своеобразным барометром настроений в отношении осуществляемой в стране политики. Актуализация отношений к «скрытым Другим» происходила преимущественно в те периоды, когда требовалась консолидация общества и власти, когда политическая элита пыталась сконструировать в общественном сознании те или иные «идеи», будь то патриотизм или национальная идея в целом. «Скрытые Другие» служили не только в качестве объекта, пригодного для противопоставления «Себе», но и как возможная составляющая образа «Себя». Они служили «объектом», по отношению к которому формировались все положительные качества «Нас». «Мы» выглядели значительно более «привлекательно» отчасти и потому, что были группы, способные «оттенить» все наши положительные качества.

Изучение групп «явных» и «скрытых Других», на наш взгляд, возможно посредством методик контент- или дискурс-анализа. Правительственную прессу, как уже было показано, ввиду больших объемов, эффективнее и целесообразнее исследовать методом качественного контент-анализа. Школьную литературу, для исследования которой более пригоден дискурс-анализ, можно изучать при помощи его критического варианта. Указанные методы дают наилучший результат и позволяют проследить дискурсивные стратегии, формируемые по отношению к различным социальным и этническим группам. Как нам удалось выяснить, в официальном дореволюционном дискурсе по отношению к «скрытым Другим» (чего нельзя сказать о явных «Других») разворачивались в равной мере интенсивно три дискурсивные стратегии; «правозащитная», «этническая» и «законная» дискурсивная стратегии — все они использовались, при этом ни одна из них ни по одному показателю не преобладала над другими. В данной статье были представлены результаты двух исследований правительственной прессы и школьных учебников. Дальнейшее изучение феномена «скрытых Других» представляется нам необходимым, оно может быть продолжено на материалах уже современной печати и учебной литературы.

Литература

Андерсон Б. Воображаемые сообщества (размышление об истоках и распространении национализма). М.: Канон-Пресс-Ц, 2001.

Боришполец К. П. Методы политический исследований: Учеб. пособие для студентов вузов. М.: Аспект Пресс, 2005.

Бромлей Ю. В. Очерки теории этноса. 2-е изд. М.: ЛКИ, 2008.

Вердери К. Куда идут «нация» и «национализм»? // Нации и национализм. М., 2002.

Геллнер Э. Нации и национализм / Пер. с англ. Т. В. Бердиковой, М. К. Тюнькиной / Ред. и послесл. И. И. Крупника. М.: Прогресс, 1991.

Готлиб А. С. Введение в социологическое исследование: Качественный и количественный подходы. Методология. Исследовательские практики: Учеб. пособие. Самара: Изд-во «Самарский университет», 2002.

Гудков Л. Идеологема «врага»: «Враги» как массовый синдром и механизм социокультурной интеграции // Образ врага / Сост. Л. Гудков; ред. Н. Конрадова. М., 2005.

Гумилев Л. Н. Этносфера: история людей и история природы. М.: Кристалл, 2002.

Карпенко О. Языковые игры с «гостями с юга»: «кавказцы» в российской демократической прессе 1997–1999 годов // Мультикультурализм и трансформация постсоветстких обществ. М., 2002.

Краткая отечественная история в рассказах для народных и вообще начальных училищ,  с портретами исторических лиц / Сост. С. Рождественский. Издание тридцать восьмое, исправленное и с изложением последних событий. Петроград: Книгопечатня Шмидтъ,1917.

Краткие очерки русской истории. Курс старшего возраста / Сост. Д. Иловайский. Издание тридцать шестое, вновь пересмотренное. М.: Московское книгоиздательство, 1912.

Кубалов Б. Систематический курс русской истории: В 2 ч. Ч. I. 2-е изд. Одесса: Книгоиздательство М. С. Козмана в Одессе, 1916.

Кубалов Б. Систематический курс русской истории: В 2 ч. Ч. II. 2-е изд. Одесса: Книгоиздательство М. С. Козмана в Одессе, 1916а.

Луман Н. Власть / Пер. с нем. А. Ю. Антоновского. М.: Праксис, 2001.

Луман Н. Реальность массмедиа / Пер. с нем. А. Ю. Антоновского. М.: Праксис, 2005.

Малахов В. С. Что значит «мыслить национально»? Из истории немецкой и русской мысли первой трети ХХ века // www.ruthenia.ru/logos/number/2001_5_6/01.htm

Петровский-Штерн Й. «Враг рода человеческого»: антинаполеоновская пропаганда и «Протоколы сионистских мудрецов» // Образ врага / Сост. Л. Гудков; ред. Н. Конрадова. М., 2005.

Рожков Н. Учебник всеобщей истории для средних учебных заведений и для самообразования. СПб.: Типография «Герольдъ», 1904.

Русский вестник. Журнал литературный и политический, издаваемый М. Катковым /
Гл. ред. М. Катков. М.: Изд-во Ф. Н. Бергъ и Товарищ, 1860–1906.

Тишков В. А. Очерки теории и этничности в России. М.: Институт этнологии и антропологии РАН, 1997.

Федотова Л. Н. Анализ содержания — социологический метод изучения средств массовой коммуникации. М.: Научный мир, 2001.

Филлипс Л. Дж., Йоргенсен М. В. Дискурс-анализ. Теория и метод / Пер. с англ. Харьков: Изд-во «Гуманитарный Центр», 2004.

Couet Th. Russie et nationalites. // http://www.pedagogie.ac-toulouse.fr/histgeo/monog/histimm/russie/russie-2.htm

Goffman E. Presentation of Self in Everyday Life. Garden City, New York: Anchor, 1959.